Зашибись

27 143 подписчика

Свежие комментарии

  • Starikan Старенький
    "А если женщина четыре раза сходит"..направо?))))))))))))Наконец-то новост...
  • Valdemaras Orlauskas
    Прикольные картин...
  • ольга решетникова
    А еще создатели демов забыли, что Пушкин не писал "тем больше нравимся". Пушкин писал "тем легче нравимся мы ей".Смешные комментар...

Последний парад....

Последний парад....

Последний парад....

 

 Звонок из Федулово застал меня врасплох: умирает дед Степан.
      — Через час буду, — бросил я в трубку, сорвался с работы и крикнул на ходу секретарше: – Сегодня меня не будет. Если что-то срочное – связь по мобильному.


      Захватив прямо с приема в поликлинике знакомого доктора, рванул в деревню.
      В старой, обшарпанной изнутри избе, на кровати у стены за печкой лежал дед Степан. Сухонький, в один миг его лицо сделалось каким-то богообразным и спокойным. Ни тени страха или боязни неизвестности, которые многие испытывают перед смертью, у него не было. Он лежал под застиранным, линялым, перештопанным, но чистым лоскутным одеялом на такой же чистой в заплатках подушке.


      — Привет, дед Степан! Никак приболел? Я вот доктора с собой привез, сейчас посмотрит, лекарства какие даст, и все пройдет. Глядишь, через недельку в баньку пойдем. А, как думаешь?
      Пронзительные голубые глаза деда Степана, всегда смотревшие на меня так, словно просвечивали насквозь, как лучи невидимого рентгена, на этот раз были потухшими. Не было в них той жизненной искорки и юмора, какие завсегда светились в его умных глазах.
      — Нет, Сергеич, видно отпарился я свое…
      И две слезинки выкатились из его полузакрытых глаз и тихо покатились по небритому лицу, застряв где-то среди щетины.


      — Не говори так, дед Степан. Мы все болеем. Я вот грипп месяц назад перенес. Лежал пластом, жена дважды «Скорую» вызывала. Думал все, концы отдам, а вот, видишь, жив-здоров. И у тебя все пройдет. Подлечат и все будет как надо. Вот доктор сейчас осмотрит, — и я подтолкнул стоявшего рядом доктора. — Юлий Эдуардович посмотрит, что да как, давление измерит, — нарочито бодро приговаривал я. – Клавдия Егоровна, стул принесите для доктора, — распорядился я, видя, что тот не знает с чего начать.
      Но всех остановил дед Степан. Он едва приподнял руку, и как бы махнул кистью, мол, ни к чему. А потом тихо, но ясно проговорил:
      — Не надо ничего делать. Времени мало. Ты лучше, Сергеич, расскажи, что нового в стране. Как дома у тебя? Сынишке сколько уже твоему? Наверное, больше годика? А то вот неделю уже лежу, телевизор давно сломался, газет нет. А радио, сам знаешь, теперь в деревне нет. Живем как партизаны. Автолавка раз в неделю приедет, или ты в баню, тогда и узнаешь что и как. Скучно стало в деревне.


      Я с удивлением посмотрел на бабу Клаву:
      — В уме ли дед? Умирать собрался, а новости его волнуют.
      Бабка Клава вытирала слезы из покрасневших глаз мятым платочком, и молча стояла рядом, качая из стороны в сторону головой.
      — И верно, Коленька, не пойму, что-то дед заговариваться стал. Вчера велел все грамоты, какие у него есть, прочитать. Нашла на чердаке в чемодане, принесла и весь вечер читала. Грамот десятка два, а открыток, поздравлений целый чемоданчик. Все заставил перечитать. Лежит, слушает и улыбается. Видно, с умом не то… Раньше-то он их в руки никогда не брал. Получит, бывало, еще молодым был. Придет, бросит на комод. Вот, говорит, бумагу сегодня дали, лучше бы премию. И все. Не читал даже. А тут приспичило. Верно, верно, Коленька, не того у нашего деда с головой. Доктор-то пусть все же посмотрит, может, что пропишет…
      Я молча кивнул:
      — Ладно, баба Клава. Пусть так, пока деда расстраивать не будем. Хочет так, видно, потребность возникла.


      Юлий Эдуардович все же подошел к постели деда Степана, взял его за руку и, нащупав пульс, стал считать, посматривая на свои ручные часы. Минута прошла в тягостном ожидании.
      — Ну чего? – тихо, почти шепотом спросил я доктора.
      Тот ничего не ответил, отошел от кровати и взял за плечо Клавдию Егоровну, повел ее на кухню, что-то тихо шепча ей на ухо.


      — Вот старуху мою зря расстраивает доктор, — легко, едва видимая усмешка отобразилась на лице деда Степана. – Зря все это, — и он тихо опустил глаза. – Рассказывай, Сергеич, рассказывай, а то умру и не узнаю, что и как в мире делается. Вон, вишь, Америка-то опять брататься с нами хочешь. Надо бы поосторожней. Мой батька с ними на фронте в сорок пятом виделся. Ребята неплохие, веселые, но все норовят за чужой счет добрыми быть. Второй фронт открыли, когда мы и без них справились бы. Нет, ухо остро с ними держать надо, облапошат опять… А энтот, как его, богач-то, что в тюрьме? Говорят, опять судят. Не слышал что и как? — дед затих, устав от длительной речи. — Ты говори, говори, я слушаю. Мне от разговора легче, словно не умираю, — слеза снова появилась на глазах старика. – Говори, говори, Сергеич, Богом тебя прошу…


      И замолчал. Ком в горле встал у меня и даже не мог пройти. Наконец хрипло выдавил из себя:
      — Не волнуйся, дед Степа, американцам теперь с нами дружить самое то. У них там сейчас хаос, всего много, а никто ничего не покупает. Депрессия! Нам от этого ни холодно, ни жарко. Вот только товар за границей дорогой стал. По себе знаю. Раньше из Германии гонял иномарки и перепродавал, а теперь стоп. На границе замок – дорогая теперь стала машина, перестал гонять, себе дороже. Леса у нас много, угля, нефти, газа, проживем как-нибудь и без американской курятины.
      — Знамо дело, проживем. В войну не поумирали, а сейчас… Работать бы надо. Но вы что-то, молодежь, не очень в деревне остаетесь, дров некому напилить и расколоть. Ах, Сергеич, это как?
      И у деда снова, как когда-то, или только мне показалось промелькнула живая синь в глазах.
      — Не горюй, дед Степан, как мог оптимистичней ответил я. – Ты без дров не будешь, я обещаю.
      — О бабке позаботься, — вдруг тихо прошептал дед. – Мне теперь не надо будет. Кто дров заготовит? Кроме тебя, Сергеич, некому, — и снова слезы невольно сползли с глаз старика. – Моих-то нет никого, сам знаешь. Вадька в Афгане погиб, теперь на кладбище лежит. Ты это, Сергеич, слышишь, похорони рядом с ним, прошу…


      Старик снова затих на какое-то время, словно собираясь с последними силами.
      — Моя-то Клавдия захочет с родственниками, где все лежат, а ты схорони с сыном. Не забудь мою просьбу.
      Теперь слезы навернулись и на мои глаза. Пересилив себя и сделав глубокий вдох я, наконец, понял, что дед Степан не шутит. Это его последний наказ в жизни. Отдает последние распоряжения, смотрит, кто чего стоит.
      — Я сделаю, дедуля, как ты сказал. Обещаю, слово офицера. В Афгане не был, врать не буду, а в Чечне довелось.
      — Ну и добре, Николай. Ты мне как за сына. Лешка-то, второй сын, опился еще молодым, давно тоже нет. Младший Юрка сидит в третий раз. Может и не выйдет. А внуки кто где, им не до деда. Жил-жил, а в итоге, сам видишь, похвалиться нечем.


      — Ты неправ, дедуля. Если бы не ты, может, и меня б не было. Помнишь, каким я приехал в деревню в первый раз? Спился бы, или скурвился. А ты и участок дал, и пригрел с бабкой Клавой, словно у родителей своих себя почувствовал. Не-е, дедуля, ты хоть что говори, а стоящий ты мужик. Знай это!
      — Давай больше об этом не будем. Бабку береги, больше у нее никого не останется, — и дед тяжело протяжно вздохнул, закрыв глаза.
      «Никак умер!» Я подскочил к кровати и прижал губы к его лицу. Нет, слабенькое, но дыхание еще было.
      — Николай, ты не волнуйся. Жив я еще, жив. Может, денек, другой еще протяну. Я сел рядом на стул и ничего не ответил. И что сказать уходящему при тебе старику? Как нечего было ответить тогда, на той проклятой войне, когда безусые пацаны умирали на твоих глазах.


      «М-да… Вот дед, чужой по крови, стал родным и дорогим, как те парни из моего взвода под Ханкалой. Сколько же нас тогда осталось? Двенадцать? Нет, одиннадцать. В медсанбате умер Витька Чуприн, земляк из Златоуста. А из тех кто остался двое инвалиды, третий Виталик Чижевский, очкарик-интеллигент в психушку попал. Но то война, чужая, но война. А тут вот родной дед, как и те ребята на войне, уходит. Да и чем нынешняя жизнь от войны отличается? Богатые и бедные как всегда на разных полюсах. Вот только бедных что-то больно много стало. А это плохо, это мы виноваты, мы, молодые и сильные. Конечно, легче на наркоту сесть, в объятия к Бахусу броситься. Прав дед, работать не хотим. Вот главная беда. А почему? Кто бы знал. Государство виновато, Ходорковский с Березовским. Чего проще объяснение? Нет, ребята, нет, сами мы во всем виноваты, некого больше винить. И власть, и государство мы выбираем и создаем, нам и отвечать. Вот ведь дед, умирая, чего захотел: услышать, что в стране. Хоть чуточку, но легче ему стало. Вот тебе и русский пьяница, море, как говорит бабка Клава, выпито, а ум-то и совесть не пропил. И боль осталась. Не за себя, за нас, засранцев».
      — Сергеич, — тихо позвал старик, так тихо, что я сперва и не понял, то ли это мои мысли бродят в голове, то ли это голос деда.
      — Да, да, дед Степан, слушаю.
      — Скажи Клавдии, чтобы чаем напоила. Да вам и пора, и я устал. Прости меня, старика, что потревожил, ты же на работе.

 

      Я спорить не стал. Вышел в кухню. На столике на рваной по углам клеенчатой скатерке стояло блюдечко с медом, испеченные оладьи и чай в самоваре. Баба Клава сидела с Юлием, они о чем-то тихо говорили между собой. Баба Клава кивнула головой в знак согласия, и все вытирала и вытирала покрасневшие от слез глаза.
      — Клавдия Егоровна, нам пора, мы поедем. Дед Степан сейчас отдыхает, устал, просил не беспокоить. Ты позвони, если что, мне. Хочешь, свой телефон оставлю? У меня еще один есть.
      — Да что ты, Колюшка, куда он? Я не знаю как и в руки-то его взять. Соседка Никитична рядом, у нее настоящий телефон работает. Если что надо, она позвонит, — и бабулька заплакала.
      Я подошел к ней, обнял старушечью сухонькую фигуру, прижал к себе:
      — Не плачь, не беспокой слезами деда. Он и так устал от них.
      Доктор объяснил, что делать, Клавдия Егоровна? – спросил я, стараясь отвлечь от горьких слез старушку.


      Она снова закивала головой:
      — Вот, сейчас чай ему остужу, дам с медком, как он любит. Оладушки-то не ест, а чай выпьет.
      Юлий Эдуардович встал:
      — Все правильно, пить и покой, Клавдия Егоровна.
      Попрощавшись мы вышли.
      Похоронили деда Степана через три дня, как и обещали, на сельском кладбище рядом с сыном Вадимом Степановичем Микешиным. Рядом с серым гранитным обелиском с портретом сына, появился небольшой холмик с деревянным крестом и табличкой. Но осталась память. Она жива, и мой сынишка весной обязательно отнесет букетик полевых цветов на могилу дедушки Степана. Вечная память!

Автор: Русский Иван

 

 

Ссылка на первоисточник

Картина дня

наверх